Просмотр отдельного сообщения
Старый 28.08.2014, 01:25   #99412 (permalink)
InnishFri
Гномья мать
 
Аватар для InnishFri
 
Регистрация: 03.05.2013
Адрес: Остров на озере
Сообщений: 3,912
наконец-то окончание
Медленная, тягучая мелодия... тоскливая, какой бывает виоленчель... Холодно. Темно. Решетчатый квадрат света падает откуда-то сверху на сцену, и Титуба поднимает голову. Она тянется к свету, поднимается, забирается на стул, стоящий посреди тюремной камеры. Ее жажда - не просто тоска по солнцу. Это тоска по родине, по теплым, ласковым волнам, омывающим берега благословенного Барбадоса... слышится звон ключей, и в камеру входит пьяный маршал Херрик (убедительно пьяный, зачот). Он шарит по комнате, разыскивая вторую пленницу — бродяжку Сару Гуд. Женщин велено перевести в другое помещение. Вставай, Сара! Ногой помогает ей встать маршал. Но он не злится, даже дает ей глотнуть из фляги — ведь на улице зима...

Женщины играют так, что я на время забываю о главном. Сара Гуд с таким лукавством и сарказмом делает вид, что приняла Херрика за Сатану, пришедшего за своими ведьмами... Титуба так ласково и нежно тянет «Barbe-e-e-e-dos...», что и мне хочется туда, где море цветов, где рай, и Сатане нет места, потому что он живет здесь — в холодном и скудном Массачусетсе.

Херрик, наконец, уводит женщин, расставляет мебель, и по дальнему проходу на сцену входят две фигуры в теплых плащах с капюшонами. Это судья Хэторн и мистер Денфорд. Они весьма озабочены. Соседний с Салемом город восстал и изгнал служителей правосудия, прекратив охоту на ведьм. И чиновники вновь собрались, чтобы решить, что же им делать дальше, как не допустить подобного и здесь. Сыплются приказания — привести мистера Пэрриса, мистера Хейла — кстати, не он ли проповедовал в том городишке? (читай — нельзя ли повесить всех собак на него?). Маршал Херрик не особенно торопится и получает раздраженный совет из серии «пить надо меньше». «Холодно», - флегматично отзывается Херрик. Неподчинение и вольнодумство витают в воздухе...
Наконец, все в сборе. Но как изменились жители Салема! Мистер Пэррис нечесан, похоже, давно не мыт — шейный платок его, по крайней мере, вызывающе грязен. Но мистер Хейл — о, мистер Хейл! Он появляется почти в рубище, лишь в чем-то вязаном, накинутом на плечи, и осторожно баюкает закутанную в тряпки сильно дрожащую руку. Он похудел, под глазами залегли тени. Его вид шокирует Денфорда. Когда мистер Хейл самовольно покинул заседание и вышел из состава суда, его отстранили от должности. Но он не уехал. Он остался в Салеме, ежедневно посещая заключенных, молясь с ними, беседуя, уговаривая людей лгать на себя — чтобы спасти свои жизни. Так он пытается искупить свою вину за начало этого кошмара. И, судя по количеству оставшихся в живых, небезуспешно (из почти 200 арестованных казнено было всего 18, остальные признались и отсидели срок — но остались живы). Это его крест, наказание, взятое на плечи добровольно.
Мистер Хейл выглядит жалко и вызывает сочувствие, но и уважение — он уверен в том, что поступает правильно. А вот мистер Пэррис — как был крысой, крысой и остался, только теперь мокрой и облезлой. Все несчастья сыплются на него! И прихожан-то не осталось, и недоенные коровы бродят по городу, потому что их хозяева в тюрьме, и какой-то недоброжелатель подложил нож на притолоку над дверью... дурной знак. А самое печальное — он понижает голос, понимая, что сейчас будет, - Абигайль пропала! Как пропала? Вот так и пропала, сбежала, видимо, прихватив с собой все сбережения жадного дядюшки. Мистер Пэррис захлебывается слезами от обиды, но никто и не думает его жалеть.

Я не увидела особенного удивления на лице помощника губернатора... Не стало это известие шоком для него. А значит, еще тогда он понял, что из себя представляет Абигайль, просто для пользы дела ему выгоднее было делать вид, что он верит ей, а не Проктору.

Кстати, как там Проктор? Сидит. Похож на большую птицу, и если бы не пил иногда воду, можно было бы подумать, что он умер. И никто больше не желает признаваться. Что возвращает благородное собрание к вопросу — как сдержать сопротивление и убедить народ, что власть поступает правильно? Нужно признание уважаемого человека, желательно прямо сейчас.
Мистер Хейл берется поговорить с Элизабет Проктор, чтобы она умолила мужа признаться. Да, на Проктора есть, чем давить... а Хейл, похоже, совсем сдал — для него теперь жизнь человека важнее заповедей... важнее правды.

Элизабет истощена (хотя, куда уж больше...). Она обхватывает руками живот и говорит с тревогой: «Еще семь месяцев». Она до последнего защищает жизнь, забывая о себе.
Хейл объясняет, зачем ее привели. Элизабет соображает медленно (несомненно, от истощения), но понимает, что ее опять просят солгать. Все доводы и мольбы проповедника разбиваются о холодную неприступность веры — лгать грешно. Но живая тоска внутри, тоска по Джону заставляет ее в последний момент сказать — дайте мне поговорить с ним. Она ничего не обещает, только твердит — дайте поговорить. Дайте... (дайте мне Джона... увидеть, коснуться, услышать, как он дышит, убедиться, что он живой...)
Судейские покидают комнату, а по боковому проходу выводят Джона Проктора.

Здесь мне опять хочется сравнить два спектакля. Потому что пятничный Проктор стал для меня шоком. Из-за того, что все действия на сцене проходили медленнее, каждая их деталь становилась более значимой, ощутимой, весомой. И так как Джона Проктора вывели совсем рядом со мной, я могла разглядеть все детали грима и прочувствовать — что же происходило с ним в эти месяцы заключения...
Сначала взгляд, конечно, упал на обмотанную кровавой тряпкой руку, на сбитые костяшки другой руки... на ноги, тоже в ссадинах и ушибах. Потом взгляд надолго заблудился в прорехах ветхой рубахи и драных штанов, чем-то похожих на больничную пижаму. Тело сквозило сквозь дыры, мысли уносились в неправильную сторону... потом я решилась поднять глаза к его лицу и задохнулась. Есть, наверное, такая профессия — гример-садист. Или это хобби, не знаю. Но помимо темных теней под глазами, разбитой губы и ссадины на скуле (уже за это убила бы), под носом висели прозрачные тягучие нити... и с них медленно капало на пол. Видимо, в подвале было очень холодно... Воспоминание не из лучших, честно скажу.
В понедельник грим был более легкий, красной краски пошло меньше. Обошлись без соплей.


Джон некоторое время стоит, согнувшись, вглядываясь в фигуру жены. Потом, медленно переставляя ноги, но все более уверенно, шагает к ней... не верил. До конца не верил, что когда-нибудь еще увидит свою Элизабет. Она идет навстречу и, наконец, Джон обхватывает ее руками за талию, так до конца и не разогнувшись, и плачет... он с хрипом втягивает в себя воздух, не в силах сдержаться, а Элизабет гладит его по голове, как одного из своих мальчишек...
Она пододвигает стул и усаживает Джона, а сама опускается на пол у его ног. Главное — они оба живы... а как там — остальные? Джон все это врем был в полной изоляции, ничего не слышал, не знает... Элизабет рассказывает ему невеселые новости. Этот признался... этот — казнен... этот — тоже... она говорит про Джайлса, и Джон снова плачет. Это последнее известие оказалось горше всех прежних, и Джон нерешительно, но как-то по-детски доверчиво, делится с женой своей самой позорной и малодушной мыслью — Элизабет, что, если я признаюсь..?
Элизабет Проктор страшная женщина. Она каменеет. Молчит. Джон снова заглядывает ей в глаза — простишь ли ты меня тогда? И тогда она отвечает — уклончиво, отстраненно — не мне судить тебя, Джон. Джон начинает торопливо объясняться — ведь он не святой, к чему лицемерить! Он грешник, так что значит еще одна ложь, еще одно пятно на душе? Он пытается заслужить одобрение своей жены, а если не одобрение, то хотя бы сочувствие... хотя бы — понимание... но Элизабет Проктор снова молчит.

Я понимаю, что она знает Джона не хуже, чем он сам знает себя... понимаю, что иного исхода события иметь не могли... все равно — Джон Проктор остался бы собой и поступил бы так, как поступил. Но почему-то мне кажется — согласись с ним Элизабет, прими его жертву, его слабость — с любовью, прояви хоть чуточку больше теплоты в этот момент — и не было бы мучительных метаний с подписыванием и разрыванием признаний, не было бы для Джона момента неуверенности. Поддержи она его в этот момент — и он сразу и со спокойной совестью пошел бы на эшафот и она гордилась бы им гораздо больше...

Но она молчит. Ну скажи ему! Скажи, что ты будешь любить его любого! Что тебе все равно, что про него станут говорить, что ты простила его — уже простила, хотя он еще ничего не сделал! Но она говорит о другом. Она просит у Джона прощения. За всё, за все годы холодного и неуютного существования, за свою неласковость, невеселость, за то, что по ее вине Джон изменил ей — в этом ее вина.
Проктор не хочет слушать, он яростно возражает, бьет себя в грудь — нет, это мой, мой грех! Мне больно на него смотреть... Но Элизабет продолжает — ну наконец-то она говорит главное — я всегда любила тебя, Джон, просто стеснялась, не знала, как выразить... Нет на свете человека лучше тебя, Джон.
Резким шагом в комнату врывается судья Хэторн (подслушивал он, что ли?) и требует от Проктора ответа. Но Джон смотрит только на жену. После ее слов, перевернувших его душу, горячая жажда жизни охватила его и он соглашается подписать признание. «Мне еще нужна моя жизнь», - говорит он, глядя в глаза жене, и столько в его взгляде обещаний...... Элизабет Проктор из мифрила. Я бы упала в обморок на месте.

Подленько радующийся судья вприпрыжку бежит сообщить Денфорду радостную весть. Быстренько-быстренько, чуть ли не на коленке, сооружают подобие секретарского места, пишут бумажку. Джон начинает отвечать на вопросы, с трудом, через силу заставляя себя лгать. Маршал Херрик приводит старую Ребекку Нэрс, чтобы она посмотрела, как признается в пособничестве дьяволу Джон Проктор. Но для Проктора Ребекка — очень большой укор... тем более, когда его просят оговорить не только себя, но и своих друзей. Проктор отказывается — это подло. Пререкается с Денфордом, выясняя, что весомее — слово Джона Проктора или представителя губернатора... Наконец, Денфорд решает не дожимать, удовольствоваться хотя бы личным признанием, и сделавший первый шаг к очернению своего имени Проктор подписывает бумагу. Дрожащей рукой он выводит свои инициалы... и хватает бумагу раньше, чем Денфорд. С точки зрения иезуитской логики самого Денфорда, Джон прав — зачем вам моя подпись на бумаге, если Господь видел мое признание? Вы хотели спасти мою душу от дьявола? Я признался — душа моя спасена. Но Денфорду сейчас не до казуистики — ему нужны простые и надежные доказательства. Проктор отказывается их давать. Он кричит — я продал вам свою душу, так оставьте чистым хотя бы мое имя! Вокруг суетятся судейские шестерки, все друг на друга орут, Элизабет замерла в углу комнаты, Хейл пытается всех успокоить, и в этот момент Джон разрывает свое признание пополам и выпрямляет спину.

Как рассказать мне, как рвется душа?
По волоконцу, по нити, по нерву.
С болью вдыхаю — и не дыша
Смотрю, как последний становится первым...

Хейл в отчаянье. Денфорд в бешенстве. Ребекка тихо светится. А Элизабет Проктор, вдруг поняв, что случилось, с громким рыданием падает на колени перед Джоном.

Для каждого, кто смотрел спектакль, наверняка есть свой собственный момент истины. Момент наивысшей кульминации чувств, после которого любой путь — вниз. Для меня - вот этот. Миг, когда Элизабет смогла выразить, впервые в жизни, свое отношение к мужу, свою любовь, свою тоску по нему, свою боль от того, что теряет самое дорогое... Вот этот горестный крик, судорожное объятие — попытка удержать ускользающее счастье — именно он подарил Джону Проктору крылья. Он, наконец, увидел, как любит его Элизабет. Увидел — и этого было достаточно, чтобы вселить в его душу восторг победы. Да, он уверенно, радостно поднимает ее с колен и подбрасывает в воздух (какой ты сильный, Джон Проктор...), обнимая у всех на виду, не стесняясь больше, ни от кого не таясь, не боясь быть отвергнутым. Он целует ее так, как мог бы целовать каждый день, если бы только люди были умнее... добрее... проще... Он целует ее так, что, я уверена, голова закружилась по крайней мере у трех первых рядов зрительниц... Это сплошное, безудержное ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ, но это всего один миг. И он обрывается. Приговоренных к казни Ребекку Нэрс и Джона Проктора уводят, и только руки Джона и Элизабет тянутся друг к другу до самого конца...
На сцене остаются Элизабет и мистер Хейл. Он жалобно бормочет, пытаясь уговорить ее образумить мужа... Он становится на колени, умоляя... но Элизабет Проктор только улыбается:

- Он честный человек и Бог не велит мне посягать на его честность...

Она поднимает глаза к окну камеры, и сноп солнечного света падает на нее, а чуть слышную дробь барабанов заглушает торжествующее пение птиц.
 

Всего лишь пару слов скажу вдогонку. Похоже, так заранее было договорено — сначала все актеры кланяются на четыре стороны зрителям, потом уходят — и возвращаются, снова кланяются, после чего Ричард остается на сцене один. Он стоит скромно, и с достоинством, радостно и немного смущенно принимая овации. Он широко разводит руки, показывая, что все мы, зрители, тоже участники спектакля, и поклоном благодарит нас за внимание. Он великолепен. Он счастлив делать эту работу. Он устает безумно, но ни на что ее не променяет. Мы можем жалеть его, но снова и снова идем смотреть, как он страдает на сцене, потому что он делает это по-настоящему. И мы любим его за это еще сильнее — если такое возможно.

Для желающих - текст целиком - https://yadi.sk/d/bPNdhEk6aYhGD
__________________
"Любовь - это просто такая магия,
А не то, что вы называете химией..." (Елена_я)


And as my Twitter feed is ‘my bar’ you have to play by my rules if you don’t like it, you are free to go elsewhere. I’d happily have no followers at all than nasty abusive ones. R.C.Armitage

Последний раз редактировалось InnishFri; 28.08.2014 в 02:01.
InnishFri вне форума   Ответить с цитированием