Просмотр отдельного сообщения
Старый 28.08.2014, 01:12   #99409 (permalink)
InnishFri
Гномья мать
 
Аватар для InnishFri
 
Регистрация: 03.05.2013
Адрес: Остров на озере
Сообщений: 3,912
продолжение
И следом — реверенд Хейл, проповедник из соседнего городка. Невысокий, тихий человек. Очень учен, очень набожен. Честен. Милосерден к ближнему. Почему он оказался в этом котле? Злую шутку сыграла с ним его ученость. Для 17 века вера в ведьм — не такой уж нонсенс, но вот взяться искать их среди людей, руководствуясь книгами... Хейл — своеобразный Дон Кихот, он сражается с ветряными мельницами, искренне веря, что это великаны. И когда он осознает свою ошибку, исправить уже ничего нельзя. Но он хотя бы пытался... за что достоин уважения. Очень интересной мне показалась актерская находка: вначале совершенно здоровый, Хейл, столкнувшись с несправедливостью, заболевает — его правая рука начинает мелко дрожать. В конце спектакля фигура Хейла, пытающегося уговорить заключенных спасти жизни, оболгав себя — в лохмотьях, изнуренного, кутающего в тряпки сильно дрожащую руку... производит сильное впечатление. Сломленный человек... страдающий от осознания совершенной ошибки... и не знающий, как ее искупить... возможно ли это вообще.

Пока шел оживленный диалог на английском, можно было смело разглядывать Ричарда, потому что оценить тонкости и нюансы я все равно была не способна (но пьесу честно прочла трижды — дважды на русском и один раз — на английском). Да, он играл, не выключаясь из действия, но для актера это не комплимент, а вещь не обсуждаемая. И основной эмоцией все равно оставался гнев - на этих людей, которых он видел насквозь и невысоко ценил, на девчонок, что глупостью своей заварили эту кашу, опять на себя... вообще чувства Джона Проктора к себе самому — отдельная песня. Погребальная. Невыносимо смотреть, как он постоянно себя ест... сутулится, будто эта тяжесть давит ему на плечи... хмурится и каменеет... Но как теплело его лицо при взгляде на старика Джайлса Кори! Какая озорная улыбка зарождалась в уголках губ! Как ласково он смотрел на старую Ребекку, с каким уважением и бережностью подставлял стул, чтобы она села, придерживая старушку под локоть... Желе в груди продолжало плавиться и растекаться всему организму. Наконец, Джон Проктор ушел, бросив напоследок хмурый взгляд на собравшуюся невеселую компанию, и началось безумие.
Мистер Хейл, дипломированный экзорцист, начал сеанс связи с потусторонним миром, но все шло как-то вяло, и он решил потрясти, как следует, Абигайль на предмет подробностей шалости. Абби, скорее из самосохранения, чем из страха, стала сдавать своих, начиная с тех, чье слово меньше весит — негритянки Титубы и припадочной Рут Путнэм, отсутствующей в данный момент. Негритянку привели и стали пытать — я считаю, что психологическое давление не легче пытки. Господа проповедники Хейл и Пэррис затеяли игру в «хорошего и плохого полицейских», попеременно то обещая райские награды, то стращая вечным огнем. Обычная история. Титуба сопротивлялась недолго, простое желание жить победило в ней недавно выученные заповеди, и она послушно и последовательно согласилась со всем, что ей было предложено, добавив от себя красочных подробностей. Следом пришла в себя маленькая Бетти и продолжила список обвиняемых.

Мне сложно судить, что имел в виду Миллер, когда писал пьесу. Я пыталась логически объяснить происходившее. И мне кажется, что самым точным описанием того, что творилось с девочками, будет термин «индукционная истерия» или «кликушество», как называлось это на Руси.
Истерия сама по себе не считается психическим заболеванием, и диагноза такого сейчас не ставят, а считают лишь состоянием - истерическим расстройством личности. Ему присущи поверхностность суждений, внушаемость и самовнушаемость, склонность к фантазированию, неустойчивость настроения, стремление привлечь к себе внимание, театральность поведения. Причем, истерик, приведший сам себя или приведенный в состояние истерического приступа, может внезапно лишиться голоса, зрения, слуха, способности двигаться. Если рядом с таким больным окажется человек с похожим расстройством, то состояние истерии может начать распространяться, словно круги по воде, и все больше кликуш забьется на земле в припадке. Это и есть индукция — передача собственного состояния другому. Он может начать монотонно повторять слова, сказанные окружающими, или бессвязно выкрикивать что-то, или достигнуть самого тяжелого — истерического статуса. Больной лежит, выгнувшись дугой, опираясь лишь на затылок и пятки, все его мышцы сведены судорогой, на губах появляется пена. Страшная картина. Но вот подходит добрый доктор и кладет на лицо больного смоченный холодной водой платок — и страдалец приходит в себя. Все снова хорошо, и он удивленно хлопает глазами, слушая рассказы о своих чудачествах. Точно таким же успокаивающим действием на истерика обладает одиночество — вмиг все проходит, если оставить его без зрителей.
Ни в коей мере не претендую на постановку диагнозов по текстам художественных произведений, но очень уж похоже. Раньше считалось, что истерии подвержены лишь женщины (потому что hister, то есть, матка, у мужчин отсутствует) и что связано это состояние с проблемами в личной жизни. Сейчас и то, и другое утверждение опровергнуто. Но все-таки среди женщин, особенно во времена их угнетения и распространения всяческих суеверий, таких больных было больше.


Бетти кричит, перечисляя знакомых ей людей, мужчины истерят не хуже нее, и тут Абигайль решает, что пришло ее время. Она имитирует припадок и называет все новые и новые имена, легко, не задумавшись, разрушая жизни знакомых и малознакомых ей людей ради мести и удовлетворения своего непомерного «хочу». Ей кажется, что это тоже неплохой способ извести ненавистную ей Элизабет Проктор и занять ее место рядом со своей любимой игрушкой. Под исступленные выкрики девушек свет постепенно гаснет, и сцена погружается в темноту.
Конец первого действия.
 


---------- Сообщение добавлено в 01:12 ---------- Предыдущее сообщение было в 01:07 ----------

продолжение
В темноте медленно и плавно перемещаются тени, меняя декорации. Вдруг понимаешь, что снова слышишь музыку, уже знакомую, но теперь она не тревожит, как негритянские ритуальные напевы, она более спокойная, убаюкивающая... так мать укачивает младенца. Это удивительное изменение основной темы — такая простая, домашняя мелодия, уютная и сонная. Даже с закрытыми глазами понятно, что сейчас вечер, и дом пуст, дети уснули, а хозяйка дожидается мужа на кухне...
Между тем сама хозяйка по центральному проходу выходит на сцену с кувшином в руке. На голове она несет жестяной таз. Она включается в общее теневое движение, и так же медленно, плавно опускает свою ношу на пол. Тени уходят, сделав свое дело, и оставляют Элизабет Проктор одну в темноте.

Элизабет Проктор... я уже говорила, что это мой любимый персонаж пьесы и фильма, в котором ее гениально сыграла Джоан Аллен. И я ревниво ждала — какую же Элизабет я увижу здесь? И главное — увижу ли я Элизабет, достойную любви такого Джона Проктора... Скажу одно — не стоит сравнивать. Она другая. Болезненная женщина, истощенная то ли страданием, то ли суровым постом (то ли и тем, и другим вместе)... Она даже двигается так, что становится за нее больно. Уставшая — трое маленьких детей! - и издерганная мыслями о муже. Конечно, она его любит, но не умеет этого показать. Она совершенно обычная, простая, ничем не выделяющаяся из толпы таких же женщин-пуританок... честных, трудолюбивых, бессловесных. За что ее полюбил Джон Проктор? Бог весть... может, за ее честность. Может, просто она была красива (она и сейчас весьма хороша). А может, разглядел в ней искорку истинного чувства — ведь говорила же она в самом конце, что всегда восхищалась Джоном и трепетала перед ним, что удивлялась, почему он — такой красивый, сильный - выбрал именно ее... и стеснялась, не зная, как приспособить свою сдержанность (врожденную или навязанную верой) к его горячему нраву и яркой мужественности...Вот, пожалуй, все, что я могу сказать по этому поводу.

На сцене — два стола, очаг и таз, в который женщина наливает из кувшина воду. Я понимаю, что этот таз будет просто мешать мне вникнуть в ход действия — особенно потому, что он стоит прямо передо мной. Но стараюсь отбросить посторонние мысли... разглядываю реквизит. Каравай хлеба на доске, котелок с тушеным кроликом (из-под крышки пар, а Оникс подтвердила, что мясо с картошкой, когда унюхала), фонарь. На другом столе — миска с тестом и полотенце. Очень лаконично, просто, по-деревенски. Атмосферно. Элизабет лучиной от фонаря зажигает очаг, становится чуть светлее... и света немного добавляют — но по верхам, оставляя сцену в полумраке. Женщина двигается медленно, устало... тяжело на нее смотреть. Берется месить тесто — и музыка обрывается с первым ударом кома о стол. Будто лирика кончилась, началась проза жизни.
Привычные действия, рутинная работа... но женщина неспокойна. Она ждет. Прислушивается к каждому стуку за дверью, нервничает. Она ждет человека, которого очень любит, но которому не может до конца верить. Ее нервозность, какая-то раздражительность и усталость просто висят в воздухе. Мне подумалось — как тяжело Джону Проктору возвращаться в такой дом... и чувствовать вот это недоверие, волнами исходящее от любимой жены. Что-то делать... говорить... пытаться шутить... впустую. И то хорошо, что, видимо, наверху заплакал ребенок, и Элизабет поднялась по винтовой лестнице в шахте в детскую — когда Джон вернулся с поля, в комнате ее не было.
Он пришел по дальнему центральному проходу с фонарем в руке... выплыл из клубов вечернего тумана. Положил на стол ружье и кнут (ну кто же кладет оружие на стол!), огляделся. Теперь гнева, конечно, не было. Просто усталость... но и удовлетворение. Тяжелый день. Хороший день.

Я смотрела спектакль дважды — в пятницу и в понедельник. И, конечно, актеры играли по-разному. Проктор — точно был разный. Вернее так: я будто увидела два дня из жизни Джона Проктора. В пятницу он очень сильно устал. Он был вымотан и легко раздражался. Кричал на жену и выплескивал на нее свою горечь и душевную боль. Вообще, спектакль в пятницу был очень длинный, все действия совершались без спешки, но и затяжек тоже не было. В понедельник все было по-другому. Видимо, каст куда-то торопился, потому что спектакль в 23.00 уже закончился. Все делалось быстро, весело, с огоньком (извините, вырвалось). Джон очень светло и ласково улыбался жене, вообще был гораздо мягче, чем в пятницу. Элизабет была жесткой и... одинаковой, что ли... оба раза. Но играла хорошо. Тяжелый пятничный спектакль понравился и запомнился мне больше, а спешка в понедельник была очень заметной. Пару раз актеры забывали слова. Бывает.

Не найдя жену в комнате, голодный Проктор пошел проверять кастрюли. Нашел рагу, попробовал, тяжко вздохнул, досолил (строго по тексту, кстати. То ли Элизабет вообще неважно готовила, то ли изнуряла плоть невкусной едой... Может быть, конечно, случайно промахнулась, с кем не бывает... но вздох Джона говорил о том, что его это, мягко говоря... слегка утомило уже). Снова попробовал, но без жены есть не стал, а подошел к первому ряду, и посмотрел прямо на меня.

Я думала, что я не переживу эту секунду. Секунду, когда вынырнувший из роли Ричард случайно зацепился взглядом за... очки мои оранжевые, наверное. Но пережила и запомнила. Это мое. Моя... прелесссть... Гм, о чем это я.

Я сидела довольно спокойно, потому что мне еще раньше сообщили, что лафа кончилась, и Проктор теперь только умывается. Я почти привыкла к мысли, что он будет умываться в метре от меня, причем стоя на коленях — то есть на уровне моего взгляда. Но когда он потянул вверх рубашку... нет, к этому я не успела подготовиться! Постойте, я так не могу!
Хотелось вжаться спиной в кресло и вцепиться во что-нибудь крепкое, потому что дух захватило и пол закачался. Констатирую факт: Лукас не вспомнился ни разу. Вспомнился Портер, но все равно это не то... Ну вот, самый ожидаемый момент, а у меня слова закончились... Он прекрасен. Он завораживает. Мой мозг обладает одной странной особенностью: в некоторые особо ответственные моменты он включает внутри меня музыку. И вот под Шопена, кажется, Джон Проктор медленно и с удовольствием мылся в тазу, разбрызгивая капли и пофыркивая, вода стекала по плечам, по груди... Когда он проводил ладонью по руке и плечу, то можно было изучать анатомию мышц груди и плечевого пояса... вот бицепс...трицепс... дельта... А живот не рельефный в «кубиках», не как у спортсменов бывает (или у того же Портера), а обычный, мягкий... и от этого почему-то еще больше выносит куда-то... в район Альфы Центавра.

В понедельник Проктор тоже мылся до пояса. Ему, наверное, сообщают о присутствии в зале русских поклонниц. А может, сам выходит, быстренько окидывает взглядом зал — ну как, сегодня по полной программе или сократим... простите. Это нервное. Но в понедельник, когда я сидела в пятом ряду, он мылся вполовину быстрее!

Элизабет спускается и окликает мужа, не подходя близко. И в самом оклике сразу прорываются все ее опасения, подозрения, страхи — а что, если... И Джон сразу каменеет спиной... он почти забыл об этом, просто расслабился и отдыхал после тяжелой работы... а оно, оказывается, по-старому...
Пятничный Проктор медленно, раздумчиво говорит, взвешивая каждое слово. И мрачнеет после односложных ответов жены. Но снова и снова пробует начать сначала, терпеливо, но неумело, непривычно, так неподходяще к этому сильному, уверенному в себе человеку... Когда жена радуется планам покупки коровы, Джон решает было, что лед сломан, порывисто встает, подходит к ней и пытается поцеловать... Вынос мозга. Он, такой большой и неуклюжий, невероятно нежно к ней наклоняется, не требуя... прося... Элизабет не помогает ему. Она вообще очень напряжена. Ощущение, что она боится Джона. Причем боится не того, что он вдруг психанет и наорет на нее, или, того хуже, огреет плеткой... нет, это ее не пугает. Орать она и сама неплохо умеет. Ей страшно, что он вот так подойдет с неожиданной нежностью, и не знает, как ей тогда реагировать... Ей страшно, что он окажется слишком близко — и страшно, что он может повернуться и уйти... И поэтому она нервничает и вообще — как натянутая струна, аж звенит. Потому что эта женщина «ничего не забывает и ничего не прощает»(с)... но не может перестать любить Джона.
 
__________________
"Любовь - это просто такая магия,
А не то, что вы называете химией..." (Елена_я)


And as my Twitter feed is ‘my bar’ you have to play by my rules if you don’t like it, you are free to go elsewhere. I’d happily have no followers at all than nasty abusive ones. R.C.Armitage

Последний раз редактировалось InnishFri; 28.08.2014 в 01:48.
InnishFri вне форума   Ответить с цитированием